1 000
Примерно
31 декабря 2050
прогноз сбудется
Политика

Мир станет многополярным

В конце 1998 г. Евгений Примаков выдвинул план развития трехстороннего сотрудничества России, Китая и Индии (РИК) как практический механизм продвижения глобальной многополярности

Сводная информация по прогнозу редактировать информацию

05 сентября 2018 - Международники на Западе относят возникновение концепции многополярности к середине 70-х гг. прошлого века. Истоки многополярности ищут в наблюдавшемся тогда стремительном подъеме экономики Западной Европы и Японии, в американском поражении во Вьетнаме, в энергетическом кризисе 1973–1974 гг. и в других тенденциях мировой политики, не укладывавшихся в жесткие рамки биполярного мира. Создание в 1973 г. Трехсторонней комиссии, призванной искать новый формат отношений между Северной Америкой, Западной Европой и Восточной Азией, также отражало представление о приближающейся, если не о уже наступившей многополярности. Китайские историки, со своей стороны, вправе заявить о своем варианте многополярности — доцзихуа — сложившемся в начале 90-х гг. прошлого века и восходящем к теоретическому наследию Мао Цзэдуна. В Китае были сформулированы представления об особенностях перехода от однополярного мира к многополярному через «гибридную» структуру мировой политики, сочетающую элементы как прошлого, так и будущего мироустройства.

За несколько десятилетий многополярный мир должен был бы окончательно оформиться в виде новой системы мировой политики — со своими нормами, институтами и процедурами. Но что-то явно пошло не так, как прогнозировали основоположники.

Во-первых, исторический опыт последних столетий не дает нам примеров постепенного, растянутого во времени процесса смены старого мирового порядка новым. И в 1815 г., и в 1919 г., и в 1945 г. смена миропорядка осуществлялась не эволюционными, а сугубо революционными (силовыми) методами и была сопряжена с предшествовавшими масштабными вооруженными конфликтами. Новый миропорядок строился победителями и в интересах победителей. Конечно, можно предположить, что человечество стало мудрее и гуманнее за последние 100–200 лет, хотя далеко не все согласятся с таким предположением. Но даже и в этом случае не окажутся ли попытки «постепенного» перехода к многополярному миру сродни попыткам облегчить страдания любимой собаке, отрубая ей хвост по частям?

Во-вторых, если принять как данность то, что переход к многополярному миру станет исторически длительным процессом, растянутым, скажем, на пять десятилетий (1995–2045 гг.), то из этого следует неутешительный вывод о том, что до середины нынешнего столетия человечество будет вынуждено пребывать в «серой зоне» между старым и новым миропорядком. А такая «серая зона» представляет собой явно не слишком комфортное и не слишком безопасное место. Тут легко спрогнозировать отсутствие четких правил игры, понятных и общепризнанных принципов функционирования международной системы, многочисленные конфликты между формирующимися «полюсами». А, возможно, и вообще раскол системы на отдельные фрагменты и самозамыкание «полюсов» в своих региональных или континентальных подсистемах. Можем ли мы позволить себе несколько десятилетий пребывания в «серой зоне», не подвергая человечество запредельным рискам?

В-третьих, есть ли у нас вообще достаточные основания утверждать, что мир пусть медленно, пусть непоследовательно, пусть рывками, но все же движется в направлении многополярности? Можно ли, например, заключить, что сегодня Европейский союз ближе к роли полноценного и независимого глобального «полюса», чем он был, скажем, 10 лет назад? Что к статусу такого коллективного «полюса» за последнее десятилетие существенно приблизились Африка, Ближний Восток или Латинская Америка? Что в ходе расширения ШОС повысилась способность этой группировки выступать на международной арене с консолидированных позиций? Если же на все эти вопросы мы пока не готовы дать однозначно утвердительные ответы, то мы и не вправе заявить, что мир устойчиво движется в направлении многополярности.

За последние два десятилетия многополярность уподобилась далекой линии горизонта, которая неизменно отдаляется от нас по мере того, как мы приближаемся к ней. Почему бы в таком случае не применить к многополярному миру известное высказывание Эдуарда Бернштейна о том, что движение — всё, а конечная цель — ничто? То есть воспринимать многополярность не как полноценную альтернативу существующему мировому порядку, а как механизм коррекции наиболее слабых и уязвимых элементов этого порядка?

Приверженцы многополярности любят ссылаться на опыт «Европейского концерта» или Венской системы международных отношений, созданной в Европе в начале XIX в. по итогам Наполеоновских войн. Эта конструкция действительно была в полной мере многополярной и помогла сохранить мир в Европе на протяжении длительного времени. Историки спорят, когда эта система была разрушена — в 1853 г. (Крымская война), в 1871 г. (франко-прусская война) или все-таки в 1914 г. (Первая мировая война). В любом случае, XIX столетие после 1815 г. для европейцев оказалось относительно мирным особенно на фоне последовавшего катастрофического XX в.

Можно ли в принципе повторить опыт «Европейского концерта» два столетия спустя — и на этот раз не в европейском, а в глобальном масштабе?

Начнем с того, что участники «Европейского концерта», являясь очень разными государственными образованиями, все же были сопоставимыми по основным параметрам силы и влияния — военным, политическим, экономическим. Космополитическая европейская элита оставалась в целом однородной (а европейские монархии XIX в. вообще представляли, по сути, единую семью), говорила на одном языке (французском), исповедовала одну религию (христианство) и находилась в целом в рамках единой культурной традиции (европейское Просвещение). Еще более важно то, что принципиальных, непримиримых разногласий относительно желательного будущего европейской политики между участниками «Европейского концерта» не было; по крайней мере, до стремительного возвышения Пруссии и последующего объединения Германии.

Сегодня положение совершенно иное. Потенциальные участники многополярной системы фундаментально неравновесны. При этом по большинству параметров Соединенные Штаты имеют больший вес в современной международной системе, чем имела Британская империя в европейской политике XIX столетия. Мировая элита неоднородна, глубокие расхождения культурных архетипов и базовых ценностей бросаются в глаза. В XIX в. разногласия между участниками «концерта» касались конкретных вопросов европейской политики, способов ручной настройки сложного европейского механизма. В XXI в. разногласия между великими державами затрагивают основы миропорядка, базовые понятия международного права и даже еще более общие вопросы — представления о справедливости, легитимности, о «больших смыслах» истории.

С другой стороны, успешное функционирование «Европейского концерта» было в значительной степени обусловлено его гибкостью. Великие европейские державы могли позволить себе роскошь оперативно менять конфигурации союзов, коалиций и альянсов, чтобы поддерживать общее равновесие системы. Например, Франция была одним из основных противников России во время Крымской войны. А уже через год после подписания Парижского мира 1856 г. началось активное российско-французское сближение, которое привело к окончательному разрыву России с Австрией и к поражению последней в конфликте с Францией в 1859 г.

Представимы ли сегодня проявления подобной гибкости? Можно ли предположить, что Россия способна в течение двух-трех лет сменить нынешнее партнерство с Китаем на альянс с Соединенными Штатами? Или что Европейский союз, столкнувшись с растущим давлением со стороны США, переориентируется на стратегическое сотрудничество с Москвой? Такие предположения выглядят как минимум маловероятными, как максимум — абсурдными. Увы, современные лидеры великих держав лишены той степени гибкости, которая совершенно необходима для поддержания устойчивого многополярного миропорядка.

Завершая краткий исторический экскурс, зададимся еще одним любопытным вопросом. Почему Венский конгресс 1814–1815 гг. породил стабильный европейский порядок, а Версальский мирный договор 1919 г. утратил свое значение уже через полтора десятилетия после подписания? Почему участники антифранцузской коалиции смогли продемонстрировать благородство и великодушие по отношению к своему бывшему противнику, а участники антигерманской коалиции — нет? Потому ли, что Жорж Клемансо, Дэвид Ллойд Джордж и Вудро Вильсон были глупее или кровожаднее, чем Александр I, Клеменс Меттерних и Шарль-Морис Талейран?

Конечно же, нет. Просто «Европейский концерт» создавался преимущественно монархами-автократами, а Версальский мир — лидерами западных демократий. Последние куда больше зависели от общественных настроений в своих странах, чем их предшественники столетием раньше. А настроения обществ, прошедших через четыре года страданий, невиданных ранее лишений и потерь, требовали «наказать немцев» в максимально жесткой и бескомпромиссной форме. Что в итоге победители и сделали, тем самым запустив механизм подготовки новой бойни глобального масштаба.

Понятно, что за последние 100 лет зависимость политиков от малейших флуктуаций общественного мнения возросла еще больше. И шансы на повторение примеров великодушия Александра I и прозорливости К. Меттерниха сегодня, к сожалению, невелики. Перефразируя слова классика, можно констатировать, что «политический популизм и многополярность — две вещи несовместные».

Согласно одной из расхожих формул правил игры в международных отношениях (приписываемой разным авторам — от Отто фон Бисмарка до Стэнли Кубрика), на мировой арене большие государства действуют как гангстеры, а маленькие — как проститутки. Концепция многополярного мира апеллирует к «гангстерам» и игнорирует «проституток». Ведь далеко не каждое государство мира и даже не любая коалиция государств вправе претендовать на позицию отдельного «полюса» в международной системе.

По мнению сторонников многополярности, подавляющее большинство существующих национальных государств попросту не способны самостоятельно обеспечить даже собственную безопасность и экономический рост, не говоря уже о каком-то существенном вкладе в формирование нового миропорядка [4]. Таким образом, как в современном, так и в будущем многополярном мире лишь горстка стран обладает «настоящим суверенитетом», а все остальные так или иначе этим суверенитетом жертвуют – во имя безопасности, процветания, а то и просто банального выживания [5].

Но если во времена Европейского концерта «гангстеры» могли в целом успешно контролировать зависящих от них «проституток», да и количество последних было относительно небольшим, то через два века ситуация изменилась самым кардинальным образом. Сегодня в мире существуют около двухсот государств – членов ООН, а ведь есть еще и непризнанные государства, и негосударственные игроки мировой политики. Получается, что абсолютному большинству участников международных отношений в новом многополярном мире уготовлена незавидная роль статистов или наблюдателей.

Даже если оставить за скобками морально-этическую ущербность подобного мироустройства, возникают серьезные сомнения в осуществимости подобного проекта. Особенно в условиях нарастания проблем в действующих военно-политических и экономических объединениях и резкого подъема национализма, затрагивающего не только великие державы, но также и малые и средние страны.

Наверное, с точки зрения сторонников многополярности, «полюса» нового мирового порядка будут складываться естественным образом, и «проститутки» должны бросаться в объятия соседних «гангстеров» не по принуждению, а по любви — то есть в силу географической близости, экономической целесообразности, общей истории, схожести культуры и пр. К сожалению, исторический опыт говорит скорее об обратном. Франкоязычная Фландрия на протяжении веков отбивалась от навязчивого покровительства Парижа, Португалия не менее долгое время стремилась дистанцироваться от близкой к ней Испании, а Вьетнам почему-то так и не смог оценить все преимущества принадлежности к китайскому «полюсу». О нынешнем состоянии отношений между Россией и некогда «братской» Украиной не хочется даже вспоминать.

Если «проститутки» и вынуждены искать защиты у «гангстеров», то они явно предпочитают «гангстера» не со своей улицы, a из околотка подальше. И в общем-то надо признать, что такие предпочтения не всегда лишены логики. А если это так, то формирование «полюсов» возможно только на добровольно-принудительной основе, надежность которой в XXI в. более чем сомнительна.

Складывается впечатление, что в российском дискурсе о грядущей многополярности смешиваются понятия юридического равенства («равноправия») и фактического равенства (тождества как предельного равенства). Государства не могут быть фактически равными друг другу — слишком различных их ресурсы и возможности, размеры и потенциалы (экономические, военные, политические и любые другие). Но очевидное неравенство государств не обязательно означает, что они должны также отличаться в своих базовых правах. Ведь существует же принцип равенства граждан перед законом — независимо от различий в социальном статусе, в имущественном положении, в образовании и талантах.

Отличия нынешней ситуации в мире от положения дел в начале позапрошлого века слишком очевидны, чтобы попытаться восстановить «классическую» многополярность. По всей видимости, адепты многополярности так или иначе это осознают. И если вчитаться в современные российские нарративы, описывающие «новую» многополярность XXI столетия, то за пышным многополярным фасадом очень часто вырисовывается все та же железобетонная биполярная конструкция мировой политики, отражающая до конца не преодоленную советскую ментальность.

«Новая биполярность» выступает в самых разнообразных обличьях. Например, как дихотомия «Запад-Восток». Или как противостояние «морских» и «континентальных» держав. Или как столкновение «либерального» мира с «консервативным». Или даже как противопоставление США всему остальному миру. Но суть дела от этого не меняется — «Сколько детскую коляску ни собираю, все равно автомат Калашникова получается».

Нельзя полностью исключить вариант возвращения мира к биполярности XX в. Во всяком случае, такой вариант в формате грядущего американо-китайского противостояния выглядит более реальным, чем возвращение к «классической» многополярности XIX столетия. Тем не менее попытки совместить в одной конструкции элементы многополярности и биполярности — дело заведомо безнадежное. Слишком расходятся базовые установки двух подходов к мировой политике. Многополярность и биполярность — два принципиально различных взгляда на мир.

В «классической» многополярности не может быть жесткого разделения на правых и виноватых, на своих и чужих, на черное и белое. Чужие могут оказаться своими, правые и виноватые — поменяться местами, а между черным и белым найдется множество самых разнообразных оттенков серого. Биполярная картина наоборот тяготеет к манихейству, где «свои» всегда правы, а «чужие» неизменно виноваты. «Своим» прощается все, «чужим» — ничего. Популярное в России понятие «совокупного Запада» также отражает рудименты советской ментальности. Оно, разумеется, никак не вписывается в декларируемую многополярную картину мира, но оно очень удобно для конструирования противоположного понятия «совокупного не-Запада».

Привычные стереотипы советского мышления упорно возвращают нас в биполярную логику, лишая возможностей использовать преимущества управления сложными многополярными конструкциями даже и в тех случаях, когда такие возможности возникают. Конечно, есть и исключения из этого общего правила. Одним из них может считаться российская политика на Ближнем Востоке, где в ловушке биполярного взгляда на мир оказалась администрация Дональда Трампа, а российской политике пока удается лавировать между различными региональными центрами силы, заняв предпочтительную для себя позицию регионального арбитра. А, скажем, в треугольнике Россия-Китай-Индия, который Евгений Примаков когда-то продвигал как основу многополярного мира, это пока получается хуже — равносторонний российско-китайско-индийский треугольник медленно, но верно эволюционирует в направлении российско-китайского военно-политического союза.

Преодоление рудиментов биполярной логики является хотя и необходимым, но все же недостаточным условием успешной внешней политики. Как представляется, успешное использование многополярных подходов в лучшем случае обещает тактические успехи. Стратегические победы достижимы при отказе от идеи многополярности в пользу идеи многосторонности.

Если мы согласимся с принципом равноправия государств в международной системе, то мы должны отказаться от фундаментальных основ концепции многополярности. Ведь эта концепция в явной или неявной форме предполагает, что в мире будущего всегда останутся отдельные государства или их группы, которые наделены особыми правами. То есть будут закреплены привилегии силы, подобно тому, как победители во второй мировой войне закрепили свои привилегии при создании системы ООН в 1945 г. Но повторить опыт 1945 г. в 2018 г. в любом случае не удастся — великие державы сегодня не имеют ни того авторитета, ни той легитимности, ни того единодушия, которыми обладали страны, внесшие решающий вклад в победу в самой кровопролитной войне в истории человечества.

Чтобы международная система будущего оказалась стабильной и долговечной, в ней не должно быть принципиальных различий между победителями и побежденными, между «обычными» и «привилегированными» участниками. В противном случае, с любым изменением баланса сил в мире (а такие изменения будут происходить с нарастающей скоростью), систему придется корректировать, проходя через новые и новые кризисы.

Да и вообще, как можно говорить о закреплении привилегии силы в новой многополярной конструкции, когда на наших глазах в мировой политике идет стремительный процесс диффузии этой силы. Во времена Венского конгресса сила была иерархична, а количество ее параметров — ограниченно. Сегодня традиционные жесткие иерархии силы быстро теряют свое прежнее значение. Не потому, что старые компоненты национального могущества перестают действовать, а потому, что параллельно с ними выстраиваются многочисленные новые компоненты.

Например, Южная Корея не может считаться великой державой в традиционном понимании этого термина — она не в состоянии самостоятельно обеспечить собственную безопасность. Однако если посмотреть на сектор носимой электроники, то Южная Корея играет в этом секторе даже не как великая держава, а как одна из двух «сверхдержав». Корейская корпорация Samsung — единственная компания в мире, которая полноценно и успешно конкурирует с американской Apple на глобальных рынках смартфонов. А с точки зрения глобального «бренда» страны, последняя модель смартфона Samsung Galaxy S9+ весит больше, чем новейшая модификация российского зенитно-ракетного комплекса С-500 «Прометей».

В понятие «силы государств» все больше включаются нематериальные параметры. Все более ценной оказывается репутация страны, ее «кредитная история», которую легко подорвать, но очень трудно восстановить. Знаменитая фраза Сталина о Папе Римском — «Папа? А сколько у него дивизий?» — выглядят уже не столько политическим цинизмом, сколько политической архаикой.

Если понятие «силы государств» становится менее однозначным и включает в себя все больше измерений, то мы неизбежно сталкиваемся с проблемой нового определения баланса сил в мировой политике. Определение многополярного баланса сил вообще дело очень сложное, даже и тогда, когда количество используемых параметров силы жестко ограничено. Например, что такое «стабильный многополярный ядерный баланс»? «Многостороннее ядерное сдерживание»? Когда же количество параметров силы стремится к бесконечности, задача построения устойчивого многополярного баланса становится нерешаемой. Сбалансировать открытую систему с постоянно растущим числом независимых переменных — все равно, что пытаться превратить живую клетку в мертвый кристалл.

Устойчивая система мировой политики предполагает, что она будет не вполне справедливой по отношению к сильным игрокам, ограничивая этих игроков в интересах слабых и в интересах стабильности системы в целом. Так, в любом федеративном государстве происходит перераспределение ресурсов от процветающих регионов к депрессивным — процветающие вынуждены платить больше ради сохранения целостности и стабильности федерации. Или, например, правила дорожного движения на городских улицах в большей степени ограничивает не какой-нибудь дряхлый и тихоходный «Запорожец» советского производства, а новейший супермощный скоростной Lamborghini. Водитель Lamborghini вынужден жертвовать большей частью своего «автомобильного суверенитета» во имя общей безопасности и порядка на дороге.

Будущее мирового порядка — если мы говорим именно о порядке, а не об «игре без правил» и не о «войне всех против всех» — следует искать не в многополярности, а в многосторонности. Два термина звучат похоже, но их содержание различно. Многополярность предполагает строительство нового миропорядка на основе силы, многосторонность — на основе интересов. Многополярность закрепляет привилегии лидеров, многосторонность создает дополнительные возможности для отстающих. Многополярный мир состоит из балансирующих друг друга блоков, многосторонний — из дополняющих друг друга режимов. Многополярный мир развивается посредством периодических коррекций баланса сил, многосторонний — путем накопления элементов взаимозависимости и выхода на новые уровни интеграции.

В отличие от многополярной модели мира, многосторонняя модель не имеет возможности опираться на опыт прошлого и в этом смысле может показаться идеалистической и практически неосуществимой. Однако отдельные элементы этой модели уже отрабатывались в практике международных отношений. Например, принципы многосторонности, первоочередного учета интересов малых и средних стран, приоритета общего нормально-правового базиса по отношению к ситуативным интересам отдельных участников системы легли в основу строительства Европейского союза. И хотя сегодня Евросоюз находится не лучшей форме, а отдельные компоненты этой сложной машины дают явные сбои, вряд ли кто-то станет отрицать, что ЕС по-прежнему остается самым успешным реализованным интеграционным проектом в современном мире.

Если кому-то не нравится опыт европейской интеграции, стоит поискать ростки новой многосторонности в других местах. Например, в проекте «БРИКС+» или в концепции «Сообщества единой судьбы». Обе инициативы пытаются избежать чрезмерной усложненности, эксклюзивности и жесткости европейского проекта, предложив потенциальным участникам более разнообразные опции для сотрудничества. Но реализация этих проектов, если она окажется успешной, нисколько не приблизит мир к «классической» многополярности, а, наоборот, еще дальше уведет от нее.

Международному сообществу так или иначе придется восстанавливать серьезно подорванную в последние десятилетия нормативно-правовую основу мировой политики, искать сложные балансы интересов на региональном и глобальном уровнях, выстраивать гибкие режимы, регулирующие отдельные измерения международного общения. Сильным государствам придется идти на существенные уступки, чтобы многосторонние договоренности были привлекательны для слабых игроков. Придется решительно отказаться от изживших себя рудиментов мышления прошлых веков, от сомнительных исторических аналогий и от привлекательных, но малосодержательных геополитических конструкций.

Мир будущего окажется гораздо более сложным и противоречивым, чем он представлялся еще 20 лет назад. В нем найдется место множеству комбинаций самых разнообразных участников мировой политики, взаимодействующих друг с другом в различных форматах. Что же кается концепции многополярности, то она должна остаться в истории как вполне оправданная интеллектуальная и политическая реакция на самоуверенность, высокомерие и разнообразные эксцессы незадачливых строителей однополярного мира. Не менее того, но и не более. А с закатом концепции однополярного мира неизбежно начинается закат и ее противоположности — концепции мира многополярного.

27 апреля 2019
User Image4teller(87)%
Профессор по международным отношениям Гарвардского университета в США Стивен Уолт в своей статье для Foreign Policy объяснил, почему Соединенные Штаты стремительно теряют свои позиции на мировой арене, и что вскоре это может обернуться для страны политическим и дипломатическим провалом. По его словам, беспринципная политика действующего президента США Дональда Трампа лишь сплотила противников Вашингтона, а также оттолкнула его союзников, и ведет к тому, что США не могут достигнуть компромисса по ряду важнейших международных проблем. Он также отмечает, что с момента, как Джон Болтон занял пост советника по национальной безопасности, а Майк Помпео стал госсекретарём США, в администрации Трампа стали придерживаться одностороннего подхода к внешней политике , которым характеризовался период президентства Джорджа Буша – младшего. При этом, как напоминает Уолт, тот период отличается целой чередой международных провалов, в частности, войной в Ираке. Тогда в Вашингтоне было мнение, что США обрели могущество и могут самостоятельно решать проблемы, подчиняя другие государства одной лишь демонстрацией силы. Он констатирует, что нынешняя американская администрация идет по такому же пути. Тут он приводит угрозы Трампа начать торговые войны не только с Китаем, но и с европейскими партнерами, а также его импульсивные решения о выходе из Трансатлантического партнерства и Парижского соглашения по климату. Кроме того, он также выделяет примеры ультимативной дипломатии Трампа в отношении КНДР, Ирана и Венесуэлы, которые не привели ни к каким результатам. Профессор добавляет, что такой подход Вашингтона привел к тому, что многие государства, даже объективно слабые, не хотят подчиняться США, поскольку ожидают предательства. Кроме того, такие действия серьезно осложняют для Соединенных Штатов процесс создания международных коалиций. В частности, Уолт приводит в пример, как США, выйдя из Трансатлантического партнерства, потеряли рычаг давления на Китай в лице союзников в АТР, способных экономически надавить на Пекин. "Если Иран в итоге решит возобновить ядерную программу… остальной мир не будет сразу же вставать под флаг США и не поддержит более жёсткие меры. Почему? Потому что все знают, что именно США, а не Иран, похоронили сделку", - пишет Уолт. Он также отмечает, что эгоистичная политика Вашингтона ведет к тому, что страны, которые ранее сложно было представить союзниками, в частности, Россия и Китай, стали сближаться для противостояния США. При этом он добавляет, что более мудрая политика заставила бы Москву дистанцироваться от Пекина, но запугивание Ирана сплотило их еще сильнее. В заключение профессор признает, что США по-прежнему остаются могущественным государством благодаря своей финансовой системе и роли доллара на мировой арене, но все больше стран начинают понимать, что у всего есть предел, и Вашингтон, продолжая такую политику, может достигнуть этой точки совсем скоро, что обернется для США тотальным фиаско.
11 января 2019
User Image4teller(87)%
С тезисом о многополярности трудно спорить, если смотреть на него с реалистской (неореалистской) точки зрения. В России школа реализма и его производных до сих пор остаётся наиболее влиятельной, да и за рубежом она служит маяком для многих международников. Собственно, понятие полярности возникло в русле именно реалистской традиции. Реалисты рассматривают мир с точки зрения распределения мощи и военно-политических потенциалов между ними. Остальные факторы реалисты фактически выбрасывают из уравнения, оставляя в нём лишь политические переменные. Политика должна объясняться политическим. В этом есть своя логика, которая делает модель достаточно простой и эффективной для аналитических целей. С точки зрения распределения военной мощи современный мир действительно многополярен, и с каждым годом тренд на многополярность лишь усиливается. Конечно, США остаются наиболее мощной державой, а её оборонный бюджет превосходит расходы всех остальных стран вместе взятых. Однако в мире насчитывается как минимум несколько держав, которые могут либо уничтожить США, либо нанести им неприемлемый ущерб. Иными словами, в мире есть ряд других полюсов, которым трудно навязать прямой военный диктат. Такое распределение мощи, пусть и с перекосом в пользу США, действительно говорит о том, что с военно-политической точки зрения мир многополярен. И чем большую мощь набирают другие игроки, тем более многополярным он становится. Иная картина складывается, если посмотреть на мир в экономической проекции, а точнее с точки зрения использования экономики как инструмента принуждения и политической власти в международных отношениях. Данная проекция остаётся невидимой для реалистов — они во многом обходят её. Между тем экономика, торговля и финансы превратились в самостоятельный инструмент власти. И в этой проекции мир пока не ушёл далеко от однополярной структуры. Интересно, что исторически экономические рычаги власти использовались наиболее мощными державами. То есть военная сила и экономическая власть тесно связаны. Однако военная и экономическая проекции власти на деле отличаются друг от друга, порождая гораздо более сложную структуру властных отношений в современном мире. 2018 год ярко показал сосуществование этих двух проекций. Знаковыми стали несколько событий. Владислав Иноземцев: Возвращение «Больших стратегий» Первое — односторонний выход США из СВПД — иранской ядерной сделки. Вашингтон вернулся к масштабным санкциям против Ирана, включая запрет на покупку иранской нефти. Причём санкции носят экстерриториальный характер. США готовы наказывать иностранные компании, которые нарушают американское законодательство за пределами территории США. Сам Иран оставался приверженным СВПД. С критикой решения Вашингтона выступили все остальные члены СБ ООН и ЕС. Сам СВПД фактически был продуктом коллективной дипломатии и многостороннего глобального управления. Он стал результатом активной работы на базе ООН и фиксировался резолюцией Совета безопасности № 2231. Односторонний выход США из СВПД и восстановление экстерриториальных санкций, по сути, означали разрушение коллективного решения и навязывание остальным участникам американской повестки. Сам Иран оказался перед сложной дилеммой. Либо вернуться к ядерной программе и в этом случае укрепить позицию американцев, оказавшись в изоляции и под угрозой военных ударов. Либо оставаться в рамках СВПД и нести потери от санкций США. Сами американцы получали оптимальный результат: Иран не возобновил ядерную программу, но вновь оказался на санкционном крючке. Несмотря на союзнические отношения с США в рамках НАТО, ЕС выступил наиболее последовательным критиком выхода США из СВПД. В частности, было возобновлено действие Блокирующего статута 1996 г., который защищал бизнес ЕС от экстерриториальных санкций США. Однако на деле большинство крупных компаний ЕС покинуло или покидает Иран, опасаясь американских санкций. Иными словами, правительства зарубежных стран могут сколько угодно критиковать санкции США. Но частный бизнес остаётся приверженным именно американским законам, опасаясь потерять рынок США, получить штрафы или лишиться возможности долларовых транзакций. Господство доллара в мировой финансовой системе и размеры рынка США оставляют в руках Вашингтона мощный рычаг экономического влияния. Поведение бизнеса наглядно показало, кто именно диктует правила игры. Другое яркое событие — санкции против России и российских компаний, в частности — «РУСАЛА», «En+» и других, попавших в чёрные списки 6 апреля 2018 года. Ограничительные меры были использованы против одного из крупнейших мировых поставщиков алюминия. Российские власти не пошли на политические уступки и тем более на смену политического курса. Это вряд ли произойдёт даже в случае более сильного давления. Однако наши ответные меры не смогли повредить американцам. Более того, российская сторона оказалась в весьма узком коридоре возможностей. Либо пытаться национализировать «РУСАЛ» без всяких гарантий беспрепятственной работы с контрагентами (блокировка долларовых транзакций серьёзно подрывала бы международную деятельности компании). Либо вообще дать компании возможность самой договариваться с американцами. В обоих случаях перед правительством стоял риск кризиса предприятий алюминиевой отрасли со всеми вытекающими социальными и внутриполитическими последствиями. В конечном итоге компания смогла договориться с американскими властями — санкции против неё будут сняты в ближайшее время. Однако управление крупным российским промышленным гигантом фактически переходит в руки британцев и американцев. Российские заводы продолжают работать, а сотрудники получать зарплату. Но контроль над компанией переходит в руки американцев. Иными словами, с помощью санкций осуществлён рейдерский захват компании. Нет никаких гарантий того, что такая схема не будет применена против других российских глобальных компаний. Андрей Кортунов: В поисках главного противоречия нашей эпохи Интрига 2019 года — применение санкций США против китайских компаний. Главным сюжетом, конечно, будет развитие дела компании Huawei. В случае санкций против китайской ZTE американцы добились практически полного подчинения компании их требованиям: высокий штраф, увольнение виновных в нарушениях сотрудников и присутствие американских наблюдателей. Ситуация вокруг Huawei обещает стать более острой в силу перевода американцами дела из чисто административной в политическую плоскость. В отношении американских санкций складывается довольно противоречивая ситуация. С одной стороны, их политическая эффективность в отношениях со странами-целями остаётся довольно низкой. Случаи КНДР, Ирана, России, Китая и многих других стран показывают, что санкционное давление зачастую не приводит к политическим уступкам. С другой стороны, международный бизнес склонен подчиняться американским требованиям и уходить с рынков подсанкционных стран, сужая их возможности для внешнеэкономической деятельности. В терминах экономической власти мы имеем дело с эффективным однополярным миром в отношении бизнеса, который вместе с тем даёт весьма сомнительные дивиденды США как финансовому гегемону. Главный политический вопрос — насколько долго ключевые игроки будут мириться с ситуацией, когда экономическая глобализация используется в политических интересах страны-лидера, а ключевая валюта для международных расчётов «вепонизируется». Не исключено, что 2019 год может стать временем важных решений
Существующие похожие прогнозы
Примерно
17 апреля 2020
прогноз сбудется
Политика
Госдума и Госсовет Крыма создадут рабочую группу, которая приступит к оценке ущерба, как только выработает соответствующую методику
Когда-нибудь
прогноз сбудется
Политика
Об этом сообщил вице-премьер РФ Игорь Шувалов в ходе Восточного экономического форума (ВЭФ).
Примерно
28 августа 2020
прогноз сбудется
Политика
Глава Европейского совета Дональд Туск выступил против возвращения России в клуб G7, предложив пригласить на следующий саммит «Большой семерки» Украину
Примерно
1 января 2024
прогноз сбудется
Политика
Спикер Госдумы Вячеслав Володин заявил, что в российскую Конституцию необходимо внести поправки, которые бы разрешали Госдуме принимать участие в формировании правительства страны
Когда-нибудь
прогноз сбудется
Политика
Крымские власти намерены обратиться к российскому руководству с просьбой инициировать переговорный процесс с Украиной.
Примерно
31 декабря 2023
прогноз сбудется
Политика
Киев направил в Вашингтон запрос о покупке американских систем ПВО. Стоимость одного комплекса оценивается в $750 млн, а всего украинской армии нужно по меньшей мере 3 таких системы
Примерно
9 ноября 2020
прогноз сбудется
Политика
Это позволит отказаться от транзитных перевозок через Польшу в связи с нестабильной политикой по обмену разрешениями, не позволяющей  российским перевозчикам работать комфортно
Когда-нибудь
прогноз сбудется
Политика
Об этом заявил замглавы Россотрудничества Александр Радьков по итогам своего визита в Вашингтон, передает «РИА Новости».
Примерно
15 марта 2023
прогноз сбудется
Политика
Президент Росії Володимир Путін через три з половиною роки вирішив ратифікувати Паризьку кліматичну угоду від 2015 року.
Примерно
10 марта 2020
прогноз сбудется
Политика
Заявил президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган.

Смотрите индивидуальную Ленту новостей, настроенную по вашим интересам

Настройте вашу ленту: подпишитесь на прогнозы и мнения авторов сайта, своих друзей, экспертов, СМИ или блогеров

Поиск будущих событий    Тенденции    Календарь    Завершенные прогнозы